Зураб СОТКИЛАВА - футболист с таким голосом

Встреча с Маэстро состоялась во время фестиваля «Бальзам на душу». Обычный для первого знакомства обмен любезнос­тями закончился тем, что на мой реве­ранс — вы один из лучших теноров мира, звезда оперной сцены махнул рукой: мол, говори, говори. И словами «мудрого» (по его оценке) Бориса Покровского доба­вил: «Звезда — звездой, но солнце выйдет, что станет со звездой?» И засмеялся...

Общение мы начали с интернет-ново­стей.

—  В Интернете на сайте, посвященном Зурабу Соткилаве, «висят» два вопроса: «За что вы любите Зураба Соткилаву?» и «За что ненавидите?» — именно так!

— Не знал. И за что же меня ненавидят?

— Тут, как в анекдоте: а за то, что грузин! За что люблю? Да за то, что грузин! Но вы-то как воспринимаете любовь к себе или ненависть?

—  Нормально. Не знаю артиста, кото­рый бы всем нравился. Даже такой вели­кий певец, как Энрико Карузо, не всем нравился. Некоторые считали, что Марио Ланца намного лучше. Но, как говорил мой учитель маэстро Барра, когда я стажи­ровался в Италии, если 70 процентов зала завоеваны тобой, это уже большая победа.

Верди и только Верди

— Вас относят к вердиелюбам.

— Верди действительно мой самый лю­бимый композитор. Его я в опере пел больше всего. Когда учился в Италии, мой педагог говорил, что я, наверное, бу­ду вердиевским певцом. И действительно все самое сложное из созданного им я спел. Это и «Дон Карлос», и «Риголетто», и «Бал-маскарад», и «Аида», и «Трубадур», и «Отелло», и «Реквием». Он исходил из тембральной окраски моего голоса. Верди

— особый композитор, его ведь не каждый споет. Можно иметь голос с полным диа­пазоном, но Верди не спеть. Дело в том, что у него специфическая техника.

— Кого еще из певцов вердиевского пла­на вы могли бы назвать?

—  Думаю, что Паваротти вердиевский певец. Точнее — вердиевско-романтичес-кий. Он феноменально пел Доницетти, Беллини. Я же романтику почти не пою. А начинал с таких крепких вещей, как «Кармен», «Сельская честь», «Тоска», и очень жалею, что прошел мимо романти­ческих вещей. В принципе, в Тбилиси я начинал с них, но меня очень быстро пе­ревели в Большой, как раз для исполне­ния крепких теноровых партий.

Характер ох какой!

— А как такое может быть — взяли да пе­ревели? Не армия, чай!

— Четыре раза звали. Но мне не хотелось из Тбилиси уезжать. Да еще и мой харак­тер, а он у меня не очень сладкий. Что с та­ким делать в Большом? А 9 мая 1973 года у нас сгорел Оперный театр, и мне директор Большого Кирилл Молчанов сказал: «Зу­раб, если ты не будешь иметь стационар, то как певец деквалифицируешься. Пока зо­вут, давай к нам. Тем более что Екатерина Васильевна (Фурцева. — В. Ш.) тебя очень любит». Начал я с «Кармен» 21 декабря, а в штат меня зачислили 20 января 1974 года.

—  Вы обмолвились о характере. Он что

— такой взрывной?

—  Я называю это так: кулаки впереди мозгов.

Певец с маркшейдерским уклоном

—  В театр вы пришли, имея на руках диплом инженера-маркшейдера. Необыч­ное сочетание.

—  Маркшейдер — это подземный гео-

дезист. Метро, шахты, штольни... А в ин­ститут пришел из тбилисского «Динамо». Тогда была хорошая практика: ориенти­ровать футболистов на высшее образова­ние. В основном шли в педагогический. Я вот выбрал что посложнее — политех­нический. В школе учился хорошо, так что мне не было трудно. Пять лет отучил­ся без поблажек. Все сдавал вовремя и 10 июля 1960 года стал инженером. А 12-го я уже поступал в консерваторию.

— Как же так вышло?

— Была женщина, которая хорошо зна­ла о моих способностях. Однажды, когда отдыхал в Сухуми, она познакомила меня с профессором Тбилисской консервато­рии. Он меня прослушал и сказал, что у меня хорошие данные. В Тбилиси мы с ним общались, в то время очень трудно было достать билет на игры «Динамо», я давал ему билеты, а он иногда в знак бла­годарности занимался со мной вокалом. В конце концов он предложил мне зани­маться серьезно...

В 1959 году я получил травму, которая навсегда меня отлучила от футбола, и все решилось в пользу пения. В консервато­рии меня прослушали и ахнули: футбо­лист с таким голосом...

— Что за травма?

—  Позвоночника. Но отразилось это на... тазобедренном суставе. Это, оказы­вается, связано.

— Травма игровая была?

- Да. Удар.

— И помните, кто ударил?

—  Конечно, как такое забудешь? Была игра с ереванским «Араратом». Удар был так силен, что я потерял сознание. Но знаете, если бы это все случилось позже, я, наверное, не стал бы певцом. Мне же тогда всего 21 год был. Видать, судьба.

—  Можете назвать день или год, когда вы стали оперным певцом?

—  Если честно, то все эти 38 лет, что пою, я хочу стать певцом...

— Надо понимать так, что вы постоянно в себе чем-то неудовлетворены.

—   Конечно. Вокал такое искусство, идеала в котором не существует. И, что интересно, мне очень нравится репети­ровать, «черновая работа»...

Футбольная поляна

— Кто вы были по амплуа?

— Играл в защите и полузащите.

- Голы забивали?

—  В тбилисском «Динамо» не успел, а вот за мальчиков и за взрослое сухумское «Динамо» забивал.

— В тбилисском «Динамо» тогда блистал Михаил Месхи.

—  Мы одно поколение. Месхи, Яма-нидзе, Метревели (он, правда, тогда иг­рал за московское «Торпедо»), Баркая.

— В Сухуми сейчас, очевидно, не до фут­бола.

— Тяжело на эту тему говорить. Я в Суху­ми не был с тех пор, как в Абхазии началась война. У меня ведь там родители похороне­ны, а я туда попасть не могу с 1991 года.

Паваротти тоже футболист

— Между прочим, я не один такой фут­болист среди оперных певцов. Лучано Па-варотги тоже играл. И профессионально. За команду второй лиги Италии «Моде-на». Под 10-м номером. Есть у меня фото­графия — красивый такой стоит... Недавно мы в Москве встретились при необычных обстоятельствах. Он приезжал на концерт. Но я никак до него не мог дозвониться. Хорошо, Лужков подарил мне два билета (они стоили по 2000 долларов), а то бы я его не увидел. Дело в том, что меня к нему охрана (она была из Германии!) просто не подпустила. А ведь мы давно знакомы. Слава богу, меня в зале увидела жена его аккомпаниатора и воскликнула: «Зураб,

где ты пропал? Мы тебя ищем два дня!»

—  Вы, Паваротти, Хулио Иглесиас. На­верное, на этом список футболистов-пев­цов не заканчивается?

—  Иглесиас играл за мадридский «Ре­ал». Из оперных Пласидо Доминго играл. В Мексике. Хосе Каррерас играл, но уже не как профессионал, а как хороший лю­битель. Для души.

— Поэтому они на чемпионатах мира вы­ступают.

—  Там интересная история. Все это случилось из-за болезни Каррераса. Ему нужно было делать пересадку костного мозга (у него белокровие). В США эта операция стоила 400 000 долларов.

Они решили спеть вместе, чтобы по­мочь другу. Но они не ожидали того, во что это выльется. Получилось здорово. Но тогда они очень «прокололись». Про­дюсером у них был некий венгр. Этот венгр потом забрал все права на рекламу, распространение аудио- и видеозаписей. А им нужно было только 400 000, потому что таких денег тогда (в 1996 году) они не получали. В итоге, получив деньги, они на этом успокоились. Только потом по­няли свою ошибку. А венгр сделал на этом сотни миллионов долларов. Пава­ротти смеялся: первый раз так ошибся в коммерции. В Париже перед началом следующего чемпионата мира они уже были умнее. Паваротги получил тогда 1 миллион 200 тысяч долларов, Доминго — 900 000, а Каррерас — полмиллиона. А в Японии они за один концерт заработали три миллиона.

- По миллиону на брата?

— Нет, большая доля всегда была у Па­варотти.

— А у них нет задумки взять четвертого?

— На французском телевидении как-то прошло: если бы нужен был четвертый, сказал Паваротти, мы бы взяли грузин­ского тенора. Видимо, пока не нужен... Держат в запасе.